На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
.. - Вы не хотите остановиться и выслушать меня? - Да-да. - Тогда сделайте одолжение и посмотрите вокруг. - Я? - Да. - Здесь?..
Се livre, publie dans le cadre du Programme d'Aide a la publication "Maxime Bogdanovitch", beneficie du so..
Нарайан вошел в нашу жизнь достаточно рано, можно сказать, в начале своей славы - и сразу форс-мажорно: романом “Гид”, который по сей день многие считают его лучшим произведением. За “Гидом” последовали другие романы - “Людоед в Мальгуди”, “Продавец сладостей”, “Художник малюет вывески”, рассказы, эссе и, наконец, удивительная по своей лаконичности и глубине автобиография “Мои дни”.
Мы полюбили созданный Нарайаном город Мальгуди на юге Индии, где происходит действие практически всех его произведений. Улицы Мальгуди - Базарная, Лоули, Винаяк-Мудали, Элламана, по которым бродили его герои, мечтатели, чудаки, наивные жулики и предприниматели, река Сарайу, где они сиживали, ведя неторопливые беседы и слушая рассказы о появившихся в их краях святых и гуру, Мемпийские горы на горизонте стали для нас чуть ли не так же реальны, как окружавшая нас действительность. И мы не удивлялись этому: редкий дар писателя превратил далекую, непонятную и “экзотическую” страну в близкую, понятную и чуть ли не до боли знакомую, “свою”.
Такую индийскую литературу мы не знали. Описание жизни соплеменников в разных ее проявлениях, проникновение в их мысли и чувства соединяются в творчестве Нарайана с тонким юмором и иронией, дистанцированностью от изображаемых событий и лаконичностью. Читая его рассказы, вспоминаешь знаменитое чеховское: “Вот пепельница… Хотите, напишу вам о пепельнице?” Чехова Нарайан знал и любил с ранней юности.
Восток и Запад - эта тема занимает писателя в самых различных ее поворотах, бытовом, психологическом, политическом, философском. В одном из поздних его рассказов “Конь и две козы”, в котором беседуют не знающие языка друг друга проезжий американец и нищий пастух, она получает почти символическое воплощение.
В советские годы мы успели перевести многое из Нарайана, однако лучший, на мой взгляд, его роман “В ожидании Махатмы” так и не вышел на русском языке. Сначала мешала тема - ведь это роман о Махатме Ганди и о том, как преломлялись его идеи в умах людей “из глубинки”. Потом издатели стали как-то чураться Востока. Впрочем, сейчас, кажется это проходит… Роман переведен - и ждет своего часа.
В 1964 году Нарайан приезжал в нашу страну, и нам представилась возможность познакомиться с ним лично. Как-то я повезла его в Архангельское; при входе в парк нам встретился А. Пятигорский. Обрадовавшись этой случайной встрече, я представила их друг другу. Услыхав имя писателя, Пятигорский переспросил: “Тот самый Нарайан?” А затем повернул с нами в парк. Встреча эта и последовавшая за ней беседа произвела на Нарайана глубокое впечатление. Я же запомнила необычайную простоту “того самого Нарайана” и то чувство уравновешенности и спокойствия, которое охватывало тебя в его присутствии. И еще разговор, происшедший у нас накануне его отъезда. Я спросила Нарайана о Грэме Грине (Грин первым начал печатать незнакомого ему индийского писателя) и о романе самого Нарайана “Учитель английской словесности”, где герой общается - сначала через медиума, а потом и без его помощи - со своей умершей женой. Нарайан ответил коротко: “Так оно и было”. У нас этот роман не переводился; в Соединенных Штатах он вышел под измененным названием “Благодарный жизни и смерти”. Позже Нарайан описал этот эпизод в своей автобиографии.
Два эссе Джона Апдайка, я думаю, послужат наилучшим способом почтить память Р. К. Нарайана, которому столь многие из нас обязаны моментами прозрений, испытываемых нечасто и только при чтении большого писателя.
Тем временем:
... - Ты проснулся? Тогда спускайся скорее, завтрак готов. Джоби встал с постели и раздвинул занавески. На улице сияло лучезарное утро, даже сквозь стекло чувствовалось, как припекает солнышко. Под окном мальчишка-газетчик, соскочив с расхлябанного велосипеда, сунул в дверь газету "Дейли геральд". Джоби газет никогда не читал, но мог сказать заранее, что весь утренний выпуск сегодня опять про Гитлера - время от времени ему бросались в глаза заголовки, да и отец постоянно ворчал, что "нынче в газетах только об Гитлере об одном и пишут". О Гитлере Джоби знал не много: что он самый главный начальник над немцами, а немцы - это воинственный народ, который любит одеваться в военную форму и маршировать с ружьями взад-вперед по улицам. Вообще-то оно бы даже здорово, но только один раз они воевали с нашими, а в прошлом году хотели было затеять новую войну, и в школе тогда всех собрали в актовом зале, роздали противогазы и велели беречь как зеницу ока. Теперь его противогаз валяется где-то на дне стенного шкафа. Джоби давно туда не заглядывал. Первое время каждый носился со своим противогазом, потом они всем надоели. - Джоби! Завтрак остывает! Ну-ка живо спускайся, ты что, не знаешь, как мне сегодня некогда? Больше звать не буду! Джоби крикнул: "Иду!" - и начал одеваться. Нет, если кто и знает все на свете, так это Снап - и про знаменитых людей, и про то, что делается в других странах, а чего не знает, то выдумает. Снапу только дай, часами будет рассказывать о Гитлере, о Муссолини, о мистере Чемберлене. От него первого Джоби перенял песенку, которую два года назад ребята горланили на всех углах:
Сегодня небо синее, Поедем в Абиссинию, Возьмем с собой патроны и ружье.
В далекой Абиссинии Воюет Муссолини - Стреляет из рогатки воронье.
Снап хвастался, будто сам ее сложил, но это еще ничего не значит. Дело в том, что Снап не всегда говорит правду. Не потому, что он врун, как некоторые, а просто не всегда умеет унять свою фантазию. Такой буйной фантазии Джоби ни у кого не встречал; иной раз не оборвешь его вовремя, начнет разводить турусы на колесах, а выдает за святую истину...
