На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
.. - Вы не хотите остановиться и выслушать меня? - Да-да. - Тогда сделайте одолжение и посмотрите вокруг. - Я? - Да. - Здесь?..
Се livre, publie dans le cadre du Programme d'Aide a la publication "Maxime Bogdanovitch", beneficie du so..
Нарайан вошел в нашу жизнь достаточно рано, можно сказать, в начале своей славы - и сразу форс-мажорно: романом “Гид”, который по сей день многие считают его лучшим произведением. За “Гидом” последовали другие романы - “Людоед в Мальгуди”, “Продавец сладостей”, “Художник малюет вывески”, рассказы, эссе и, наконец, удивительная по своей лаконичности и глубине автобиография “Мои дни”.
Мы полюбили созданный Нарайаном город Мальгуди на юге Индии, где происходит действие практически всех его произведений. Улицы Мальгуди - Базарная, Лоули, Винаяк-Мудали, Элламана, по которым бродили его герои, мечтатели, чудаки, наивные жулики и предприниматели, река Сарайу, где они сиживали, ведя неторопливые беседы и слушая рассказы о появившихся в их краях святых и гуру, Мемпийские горы на горизонте стали для нас чуть ли не так же реальны, как окружавшая нас действительность. И мы не удивлялись этому: редкий дар писателя превратил далекую, непонятную и “экзотическую” страну в близкую, понятную и чуть ли не до боли знакомую, “свою”.
Такую индийскую литературу мы не знали. Описание жизни соплеменников в разных ее проявлениях, проникновение в их мысли и чувства соединяются в творчестве Нарайана с тонким юмором и иронией, дистанцированностью от изображаемых событий и лаконичностью. Читая его рассказы, вспоминаешь знаменитое чеховское: “Вот пепельница… Хотите, напишу вам о пепельнице?” Чехова Нарайан знал и любил с ранней юности.
Восток и Запад - эта тема занимает писателя в самых различных ее поворотах, бытовом, психологическом, политическом, философском. В одном из поздних его рассказов “Конь и две козы”, в котором беседуют не знающие языка друг друга проезжий американец и нищий пастух, она получает почти символическое воплощение.
В советские годы мы успели перевести многое из Нарайана, однако лучший, на мой взгляд, его роман “В ожидании Махатмы” так и не вышел на русском языке. Сначала мешала тема - ведь это роман о Махатме Ганди и о том, как преломлялись его идеи в умах людей “из глубинки”. Потом издатели стали как-то чураться Востока. Впрочем, сейчас, кажется это проходит… Роман переведен - и ждет своего часа.
В 1964 году Нарайан приезжал в нашу страну, и нам представилась возможность познакомиться с ним лично. Как-то я повезла его в Архангельское; при входе в парк нам встретился А. Пятигорский. Обрадовавшись этой случайной встрече, я представила их друг другу. Услыхав имя писателя, Пятигорский переспросил: “Тот самый Нарайан?” А затем повернул с нами в парк. Встреча эта и последовавшая за ней беседа произвела на Нарайана глубокое впечатление. Я же запомнила необычайную простоту “того самого Нарайана” и то чувство уравновешенности и спокойствия, которое охватывало тебя в его присутствии. И еще разговор, происшедший у нас накануне его отъезда. Я спросила Нарайана о Грэме Грине (Грин первым начал печатать незнакомого ему индийского писателя) и о романе самого Нарайана “Учитель английской словесности”, где герой общается - сначала через медиума, а потом и без его помощи - со своей умершей женой. Нарайан ответил коротко: “Так оно и было”. У нас этот роман не переводился; в Соединенных Штатах он вышел под измененным названием “Благодарный жизни и смерти”. Позже Нарайан описал этот эпизод в своей автобиографии.
Два эссе Джона Апдайка, я думаю, послужат наилучшим способом почтить память Р. К. Нарайана, которому столь многие из нас обязаны моментами прозрений, испытываемых нечасто и только при чтении большого писателя.
Тем временем:
... Волны вызывает Святой с черным лицом. Он управляет с похожего на башню сооружения, покрытого одеждой.
Я нанимаюсь убить Святого. Какой-то араб вручает мне уведомление об увольнении для предъявления в оружейный магазин, в котором мне выпишут снайперскую винтовку. Со мной идёт друг. Говорит мне: «Нет смысла сопротивляться Святому. Святой существует. Святой прав.»
«Ты ошибаешься,» — говорю я на это. — «Ошибаешься! И я больше тебя видеть не хочу.»
Я прячусь от друга в цветочной лавке, за корзиной с цветами. Он стоит у корзины как будто у моего гроба, рыдая, заламывая себе руки и умоляя меня отказаться от убийства Святого. Я тоже плачу, мои слёзы падают в желтую пыль, но я не сдамся.
Часто можно услышать, что Великие Державы никогда не оставят Интерзону из-за её значения подслушивающей комнаты. По сути, это подслушивающая комната мира, слабеющий пульс гибнущей цивилизации, участить который может только война. Здесь Восток встречается с Западом с окончательным торжеством непонимания, каждый в поисках Разгадки, Секрета и в бесплодных попытках разузнать его у другого, потому что Ответа нет ни у кого.
Я ловлю вялых мух со странным удовольствием, которое получаешь от извлечения из глаз ресницы или выдёргивания волоска из носа; момент, когда волос с мягким щелчком выходит, и вы крутите жирный чёрный волос между пальцами, рассматривая белый корень, противившийся вырыванию. Так чувствовал я, когда прохладная влажная муха билась у меня между пальцами, и мягкий хруст, когда я, нежно, чтобы не дать излиться липкому соку или крови, раздавил головку,— откуда берётся кровь? они кусают и пьют кровь? — в конце концов давав мухе упасть на пол, вращаясь как сухой лист.
Неудача — это загадка. Человек каким-то образом не совпадает с местом и временем. Он сообразителен, способен анализировать информацию, собранную специалистами, но он словно призрак движется по миру, не умеющий найти место и время, и человека, чтобы заставить всё работать, придать всему плоть в трёх измерениях.
Я мог бы стать удачливым грабителем, гангстером, бизнесменом, психоаналитиком, контрабандистом наркотиков, подрывником, тореадором, но обстоятельства всегда складывались иначе. С годами я начал сомневаться в том, что моё время когда-нибудь наступит...