... Мей — "Кириллыча", тогда-то принялись за изображение простого быта даже такие писатели, которые до того были насквозь пропитаны духом классической древности или полусветских салонов: так г. Майков произвел тогда "Дурочку Дуню", а г. Авдеев ухитрился изобресть "Огненного змия"4. Словом, простонародная повесть точно так же обуяла тогда литературу, как в 1856 и следующих годах обличительные рассказы о взяточниках. Но разница была в том, что крестьянские повести были настолько же деликатны, насколько обличения невежливы.
   К мужикам тогда приступали с тою же манерою, как и ко всем другим членам общества, то есть заставляли их постоянно прикидываться не помнящими родства.. Как мужик с своей деревней связан, кем управляется, какие повинности несет, чей он и как с барином, с управляющим, с окружным или с исправником ведается — это вы могли открыть весьма в редких случаях,— именно, когда попадался вам идеальный управляющий, как в "Крестьянке", или идеальный исправник, как в "Лешем", например...5 Житейская сторона обыкновенно пренебрегалась тогда повествователями, а бралось, без дальних справок, сердце человеческое, и так как для него ни чинов, ни богатств не существует, то и изображалась его чувствительность у крестьян и крестьянок. Обыкновенно герои и героини простонародных рассказов сгорали от пламенной любви, мучились сомнениями, разочаровывались — совершенно так же, как "Тамарин" г. Авдеева [или "Русский Черкес" г. Дружинина]. Разница вся состояла в том, что вместо: "я тебя страстно люблю; в это мгновение я рад отдать за тебя жизнь мою", они говорили: "я тея страх как люблю; я таперича за тея жисть готов отдать". А в прочем, все обстояло, как следует быть в благовоспитанном обществе: у г. Писемского одна Марфуша даже в монастырь ушла от любви, не хуже Лизы "Дворянского гнезда"6.
   В виду таких-то данных, вышеупомянутый критик и произнес свое решительное суждение о невозможности примирить истину простонародного быта с незыблемыми законами искусства...